Кто бы ни открыл книгу с таким названием, если по наивности не рассчитывал погрузиться в записки военного корреспондента, не станет ждать, что речь пойдет о поездке в сомалийскую столицу. Скорее, он будет ожидать дорогу в никуда. Ее он и найдет в виде абсурдистской прозы. Для примера я мог бы выбрать почти любую страницу, но процитирую начало рассказа о такси, который, видимо, автор считает наиболее типичным для себя или, по крайней мере, самым представительным:
«Гравюра японская. Прорисовано деревце. Ива.
Цирк. Конь с плюмажем. Серебристой масти. Наездница —
Аппетитная. В соломенной шляпке с лентой. Акробат и младенец в чёрном. Красный беретик, чтобы оттенить. Безлошад-
ные. Дама в голубом трико. Руки в стороны, ноги вверх. Опора — голова. На то и нужна.
Летит цапля, падают два пера. Шато, карета. Вдалеке, — из
другого времени года, — заснеженные холмы.
Три картинки. В деревянных, ржаво-бронзового оттенка,
рамках.
На таком фоне приятно читать и путаться. В книгах, сюжетах и временах. В географии, местности и пунктуации.
Запятая знает, где дать краткий отдых утомленному зрению.
Точка с запятой затемняет мысли. В конце предложения
ставим точку. И обретаем покой и уверенность в себе. Но от
любви не уберечься. Сон есть сон. Неторопливый, с привкусом
Миндаля. И обманчив, как гадание на картах.
Когда-то был знак восклицательный и указывал страсть.
Время меняет дислокацию, переводит стрелки. Впадаем в
Насмешку и грусть, заменяя восклицание на вопрошение.
Носки, рубашка, свитер, брюки в клетку, польские, из
Гостиного. Машинка для стрижки волос, усов и бороды.» (с. 82).
И дальше шесть страниц в том же ключе назывными предложениями вроде: «Проза — и тишина. Тишина прозы», «Лунное затмение, полусвет, полуоктябрь», «Идиот, настроение агрессивное», — и нечто телеграфное: «Буду не позже 18.00. Ц.» (с. 84).
«Тень несозданных созданий / Колыхается во сне, / Словно лопасти латаний / На эмалевой стене. // Фиолетовые руки / На эмалевой стене / Полусонно чертят звуки / В звонко-звучной тишине. // И прозрачные киоски, / В звонко-звучной тишине, / Вырастают, словно блестки, / При лазоревой луне». Так писал в 1895 году Брюсов. Но Рохлин не ученик тех символистов (да и кто сейчас их ученик!). Он родился в Башкирии (в семье эвакуированных?), но, похоже, что после войны и до самой эмиграции жил в Ленинграде. Мы могли с ним встречаться; не исключено, что даже были соседями. Он упоминает рыбный магазин напротив дома, в котором прошли все мои ленинградские годы. Правда, поначалу улицы назывались не совсем так, как он помнит. Хотя большинство рассказов не датировано, ближе к концу появляется хронология, причем давняя. Сочинял он легко. Одна из самых длинных повестей («О пропаже невинности», с. 415-464), 1974 год, была написана за десять дней. Стиль в ней не такой, как в «Такси до Магадишо», но и там сюжет почти не прощупывается: всё больше «прозрачные киоски».
В 1974 году Рохлину было тридцать два года. Читал он тогда, естественно, то, что читали «все», и его литературный вкус испытал сильное влияние эпохи. Ему хотелось писать, как Вагинов (это он говорит в своей опубликованной автобиографии), и, конечно, он поддался очарованию «Мастера и Маргариты»: недаром же на с. 440 встречается фраза: «Соткался из воздуха», хотя соткавшийся персонаж явился не в кургузом пиджачке, а был увешан «гирляндами стручков душистого гороха, наполненными водой» (с. 440). Кажется, что с тех пор не изменился ни вкус Рохлина, ни стиль.
Может он в тех случаях, когда хочет, писать совершенно по-другому. В этом убеждает страстная новелла, вариация на тему романа Цвейга «Прощай, Мария» (в ней он спутал или сознательно смешал? — Марию Стюарт с кровавой Мэри: с. 73-81), еще одна вариация, теперь уже на тему «Иудейской войны» Фейхтвангера: «Невольная карьера одного римского гражданина», с. 294-99), не слишком оригинальный монолог кота («Такой»: с. 47), эпистолярное наследие любвеобильного пса из Берлина и мудрого кота из Санкт-Петербурга (очень образованные корреспонденты, ныне покойные: «Переписка Бенито де Шарона и Якоба фон Баумгартена, с. 323-63), проникновенный этюд о Диогене (им заканчивается книга, с. 558-67), рассказ о детстве («Когда нам хорошо»: с. 179-89) и то ли рассказ, то ли повесть (как многие длинные рассказы Рохлина) «У стен Малапаги» (название отсылает к давнишнему фильму) — смесь воспоминаний, из которых я и знаю, что мы ходили и ездили по одним и тем же маршрутам, и того, что я выше рискнул назвать абсурдистской прозой (с. 252-66).
Нет сомнения, что манера письма, избранная Рохлиным, не подражание Вагинову, Кафке, Джойсу с Прустом или кому угодно, а результат сознательного выбора. Об этом этюд «Вечеринка в саду» (с. 67-72), который, как мне кажется, обещает больше, чем сумел дать. Рассказывая о писателе, бывшем ЗЭКе, Рохлин говорит:
«И в жизни, и в книгах он пришёл к ясной и весёлой безнадёжности. Его больше не интересовала динамика реальных отношений реальных субъектов. Он мало верил в достаточность и реальность того и другого. Динамика чувств персонажей, — пусть мнимых, — вот что было важно. Они могли быть фантомами, но чувство было действительным. Единственная действительность, которую он признавал, в подлинность которой верил» (с. 60).
Но едва ли кто-нибудь уловит динамику чувств в таком повествовании («Музей», с. 364-83; почти весь рассказ в одном ключе):
«Пошёл не по той, но попал в нужное. Вопросы излишни. И не жалей. Согласен. Не жалею. Протеста нет. Не протестант. Законопослушен и всегда в приватной. Тихий, напуган, перехожу по зелёному.
Тем более решётка — не прутья толщиной в. А так, символ. И указывает на положение. О судьбе не говорбю. Не люблю и портит стиль. Возвышен и ни при чём. Простой, без затей соответствует. Никаких неожиданностей и уверенность в будущем. В силу отсутствия.
Здесь всё обозначено и уход. Не то что забота, но рассчитано и следует распорядком дня и регламентом. Есть и не отнять.
Пенитенциарная человечна и привыкаешь быстро. Не в пример как. Да и время идёт и скоро кончится. Интегрирую себя в новую. Мелочи быта и обживаюсь.
Хожу в гражданском. Сам по себе и, вроде, по собственному. Есть садик. Поливаю цветочки и рыхлю землю.
Удобряю естественным. Скоро и сам превращусь в. Поспособствую росту и круговороту природы. Пригожусь и принесу пользу. На поверхности не удосужился и не вышло. Зато.
Вызывали к. И за хорошее поведение отпуск. Конец недели могу провести в домашней. Отсутствует и хотел отказаться. Подумал и принял. Решит, что лишён человеческих. Но не чужд переживаниям и склонен. Был благодарен и выразил.
Вышел и вспомнил. Свобода расслабляет и теряются очертания. Режим и порядок благотворны. И не мешают. Но решил вкусить. Учитывая, что временно. Возвращение установлено табелем учёта отпускников».
Длинноты у Рохлина хорошо продуманы (Жиганов и Шиманов», сс. 507-18, 1979 г.): «Жиганов и Шиманов вышли из мастерской на свет дня. Было градусов тридцать с небольшим, и они молча окунулись в этот обезлюдевший, погруженный в заиндевелое оцепенение мир, двинувшись друг за другом, нога в ногу по узкой утоптанной тропинке к недальним домам, что ждали своих хозяев на обеденный перерыв. Шиманов как спортсмен, соблюдающий режим и меру в жизни и во всем остающемся от нее, немного пожевал жареного хека, съел омлет из двух яиц и выпил стакан кипяченого молока, чтобы не нарушить баланс своего наилегчайшего в 44 кг веса к грядущему большому соревнованию. А Жиганов, решившись не травмировать на сегодняший день товарища Бурыгина, принял лишь два стакана «Розового», пахнувшего кислой, слегка подгнившей ягодой. Для отвлечения болевых переживаний от головы и желудка и более аккуратного биения пульса везде, где он прощупывается. Совершали они это со вкусом, вдумчиво и в сравнительной молчаливости относительно друг друга. Торопиться им было некуда, ни семья, ни какие-либо еще жители, не полагавшиеся на такую маленькую жилплощадь, которую они занимали, не могли помешать своим вторжением в их медленную пищеварительную деятельность» (с. 509).
Однако, сюжет, как правило, отсутствует, будто манера изложения и есть то, ради чего пишется проза. С точки зрения автора так часто и есть. Однако существует и читатель, которому нужна ловко замаскированная форма, которую он по наивности примет за содержание. На киностудии, описанной Ильфом и Петровым, восхищались фотогеничностью черного козла, но мы-то ждем от козла молока, причем белого. Диогену было уютно в бочке (такова, по крайней мере, легенда), а Рохлину — в той, которую он соорудил из слов. Где бы ни читали люди романы, повести и рассказы, Троя, как говорит Рохлин, всегда в пламени (с. 567). Позволили же ему, полузамурованному в бочке, греться искрами того огня.
Литературный европеец
Nur noch 1 vorrätig
20,00 €
Кто бы ни открыл книгу с таким названием, если по наивности не рассчитывал погрузиться в записки военного корреспондента, не станет ждать, что речь пойдет о поездке в сомалийскую столицу. Скорее, он будет ожидать дорогу в никуда. Ее он и найдет в виде абсурдистской прозы. Для примера я мог бы выбрать почти любую страницу, но процитирую начало рассказа о такси, который, видимо, автор считает наиболее типичным для себя или, по крайней мере, самым представительным:
«Гравюра японская. Прорисовано деревце. Ива.
Цирк. Конь с плюмажем. Серебристой масти. Наездница —
Аппетитная. В соломенной шляпке с лентой. Акробат и младенец в чёрном. Красный беретик, чтобы оттенить. Безлошад-
ные. Дама в голубом трико. Руки в стороны, ноги вверх. Опора — голова. На то и нужна.
Летит цапля, падают два пера. Шато, карета. Вдалеке, — из
другого времени года, — заснеженные холмы.
Три картинки. В деревянных, ржаво-бронзового оттенка,
рамках.
На таком фоне приятно читать и путаться. В книгах, сюжетах и временах. В географии, местности и пунктуации.
Запятая знает, где дать краткий отдых утомленному зрению.
Точка с запятой затемняет мысли. В конце предложения
ставим точку. И обретаем покой и уверенность в себе. Но от
любви не уберечься. Сон есть сон. Неторопливый, с привкусом
Миндаля. И обманчив, как гадание на картах.
Когда-то был знак восклицательный и указывал страсть.
Время меняет дислокацию, переводит стрелки. Впадаем в
Насмешку и грусть, заменяя восклицание на вопрошение.
Носки, рубашка, свитер, брюки в клетку, польские, из
Гостиного. Машинка для стрижки волос, усов и бороды.» (с. 82).
И дальше шесть страниц в том же ключе назывными предложениями вроде: «Проза — и тишина. Тишина прозы», «Лунное затмение, полусвет, полуоктябрь», «Идиот, настроение агрессивное», — и нечто телеграфное: «Буду не позже 18.00. Ц.» (с. 84).
«Тень несозданных созданий / Колыхается во сне, / Словно лопасти латаний / На эмалевой стене. // Фиолетовые руки / На эмалевой стене / Полусонно чертят звуки / В звонко-звучной тишине. // И прозрачные киоски, / В звонко-звучной тишине, / Вырастают, словно блестки, / При лазоревой луне». Так писал в 1895 году Брюсов. Но Рохлин не ученик тех символистов (да и кто сейчас их ученик!). Он родился в Башкирии (в семье эвакуированных?), но, похоже, что после войны и до самой эмиграции жил в Ленинграде. Мы могли с ним встречаться; не исключено, что даже были соседями. Он упоминает рыбный магазин напротив дома, в котором прошли все мои ленинградские годы. Правда, поначалу улицы назывались не совсем так, как он помнит. Хотя большинство рассказов не датировано, ближе к концу появляется хронология, причем давняя. Сочинял он легко. Одна из самых длинных повестей («О пропаже невинности», с. 415-464), 1974 год, была написана за десять дней. Стиль в ней не такой, как в «Такси до Магадишо», но и там сюжет почти не прощупывается: всё больше «прозрачные киоски».
В 1974 году Рохлину было тридцать два года. Читал он тогда, естественно, то, что читали «все», и его литературный вкус испытал сильное влияние эпохи. Ему хотелось писать, как Вагинов (это он говорит в своей опубликованной автобиографии), и, конечно, он поддался очарованию «Мастера и Маргариты»: недаром же на с. 440 встречается фраза: «Соткался из воздуха», хотя соткавшийся персонаж явился не в кургузом пиджачке, а был увешан «гирляндами стручков душистого гороха, наполненными водой» (с. 440). Кажется, что с тех пор не изменился ни вкус Рохлина, ни стиль.
Может он в тех случаях, когда хочет, писать совершенно по-другому. В этом убеждает страстная новелла, вариация на тему романа Цвейга «Прощай, Мария» (в ней он спутал или сознательно смешал? — Марию Стюарт с кровавой Мэри: с. 73-81), еще одна вариация, теперь уже на тему «Иудейской войны» Фейхтвангера: «Невольная карьера одного римского гражданина», с. 294-99), не слишком оригинальный монолог кота («Такой»: с. 47), эпистолярное наследие любвеобильного пса из Берлина и мудрого кота из Санкт-Петербурга (очень образованные корреспонденты, ныне покойные: «Переписка Бенито де Шарона и Якоба фон Баумгартена, с. 323-63), проникновенный этюд о Диогене (им заканчивается книга, с. 558-67), рассказ о детстве («Когда нам хорошо»: с. 179-89) и то ли рассказ, то ли повесть (как многие длинные рассказы Рохлина) «У стен Малапаги» (название отсылает к давнишнему фильму) — смесь воспоминаний, из которых я и знаю, что мы ходили и ездили по одним и тем же маршрутам, и того, что я выше рискнул назвать абсурдистской прозой (с. 252-66).
Нет сомнения, что манера письма, избранная Рохлиным, не подражание Вагинову, Кафке, Джойсу с Прустом или кому угодно, а результат сознательного выбора. Об этом этюд «Вечеринка в саду» (с. 67-72), который, как мне кажется, обещает больше, чем сумел дать. Рассказывая о писателе, бывшем ЗЭКе, Рохлин говорит:
«И в жизни, и в книгах он пришёл к ясной и весёлой безнадёжности. Его больше не интересовала динамика реальных отношений реальных субъектов. Он мало верил в достаточность и реальность того и другого. Динамика чувств персонажей, — пусть мнимых, — вот что было важно. Они могли быть фантомами, но чувство было действительным. Единственная действительность, которую он признавал, в подлинность которой верил» (с. 60).
Но едва ли кто-нибудь уловит динамику чувств в таком повествовании («Музей», с. 364-83; почти весь рассказ в одном ключе):
«Пошёл не по той, но попал в нужное. Вопросы излишни. И не жалей. Согласен. Не жалею. Протеста нет. Не протестант. Законопослушен и всегда в приватной. Тихий, напуган, перехожу по зелёному.
Тем более решётка — не прутья толщиной в. А так, символ. И указывает на положение. О судьбе не говорбю. Не люблю и портит стиль. Возвышен и ни при чём. Простой, без затей соответствует. Никаких неожиданностей и уверенность в будущем. В силу отсутствия.
Здесь всё обозначено и уход. Не то что забота, но рассчитано и следует распорядком дня и регламентом. Есть и не отнять.
Пенитенциарная человечна и привыкаешь быстро. Не в пример как. Да и время идёт и скоро кончится. Интегрирую себя в новую. Мелочи быта и обживаюсь.
Хожу в гражданском. Сам по себе и, вроде, по собственному. Есть садик. Поливаю цветочки и рыхлю землю.
Удобряю естественным. Скоро и сам превращусь в. Поспособствую росту и круговороту природы. Пригожусь и принесу пользу. На поверхности не удосужился и не вышло. Зато.
Вызывали к. И за хорошее поведение отпуск. Конец недели могу провести в домашней. Отсутствует и хотел отказаться. Подумал и принял. Решит, что лишён человеческих. Но не чужд переживаниям и склонен. Был благодарен и выразил.
Вышел и вспомнил. Свобода расслабляет и теряются очертания. Режим и порядок благотворны. И не мешают. Но решил вкусить. Учитывая, что временно. Возвращение установлено табелем учёта отпускников».
Длинноты у Рохлина хорошо продуманы (Жиганов и Шиманов», сс. 507-18, 1979 г.): «Жиганов и Шиманов вышли из мастерской на свет дня. Было градусов тридцать с небольшим, и они молча окунулись в этот обезлюдевший, погруженный в заиндевелое оцепенение мир, двинувшись друг за другом, нога в ногу по узкой утоптанной тропинке к недальним домам, что ждали своих хозяев на обеденный перерыв. Шиманов как спортсмен, соблюдающий режим и меру в жизни и во всем остающемся от нее, немного пожевал жареного хека, съел омлет из двух яиц и выпил стакан кипяченого молока, чтобы не нарушить баланс своего наилегчайшего в 44 кг веса к грядущему большому соревнованию. А Жиганов, решившись не травмировать на сегодняший день товарища Бурыгина, принял лишь два стакана «Розового», пахнувшего кислой, слегка подгнившей ягодой. Для отвлечения болевых переживаний от головы и желудка и более аккуратного биения пульса везде, где он прощупывается. Совершали они это со вкусом, вдумчиво и в сравнительной молчаливости относительно друг друга. Торопиться им было некуда, ни семья, ни какие-либо еще жители, не полагавшиеся на такую маленькую жилплощадь, которую они занимали, не могли помешать своим вторжением в их медленную пищеварительную деятельность» (с. 509).
Однако, сюжет, как правило, отсутствует, будто манера изложения и есть то, ради чего пишется проза. С точки зрения автора так часто и есть. Однако существует и читатель, которому нужна ловко замаскированная форма, которую он по наивности примет за содержание. На киностудии, описанной Ильфом и Петровым, восхищались фотогеничностью черного козла, но мы-то ждем от козла молока, причем белого. Диогену было уютно в бочке (такова, по крайней мере, легенда), а Рохлину — в той, которую он соорудил из слов. Где бы ни читали люди романы, повести и рассказы, Троя, как говорит Рохлин, всегда в пламени (с. 567). Позволили же ему, полузамурованному в бочке, греться искрами того огня.
Литературный европеец
Кто бы ни открыл книгу с таким названием, если по наивности не рассчитывал погрузиться в записки военного корреспондента, не станет ждать, что речь пойдет о поездке в сомалийскую столицу. Скорее, он будет ожидать дорогу в никуда. Ее он и найдет в виде абсурдистской прозы. Для примера я мог бы выбрать почти любую страницу, но процитирую начало рассказа о такси, который, видимо, автор считает наиболее типичным для себя или, по крайней мере, самым представительным:
«Гравюра японская. Прорисовано деревце. Ива.
Цирк. Конь с плюмажем. Серебристой масти. Наездница —
Аппетитная. В соломенной шляпке с лентой. Акробат и младенец в чёрном. Красный беретик, чтобы оттенить. Безлошад-
ные. Дама в голубом трико. Руки в стороны, ноги вверх. Опора — голова. На то и нужна.
Летит цапля, падают два пера. Шато, карета. Вдалеке, — из
другого времени года, — заснеженные холмы.
Три картинки. В деревянных, ржаво-бронзового оттенка,
рамках.
На таком фоне приятно читать и путаться. В книгах, сюжетах и временах. В географии, местности и пунктуации.
Запятая знает, где дать краткий отдых утомленному зрению.
Точка с запятой затемняет мысли. В конце предложения
ставим точку. И обретаем покой и уверенность в себе. Но от
любви не уберечься. Сон есть сон. Неторопливый, с привкусом
Миндаля. И обманчив, как гадание на картах.
Когда-то был знак восклицательный и указывал страсть.
Время меняет дислокацию, переводит стрелки. Впадаем в
Насмешку и грусть, заменяя восклицание на вопрошение.
Носки, рубашка, свитер, брюки в клетку, польские, из
Гостиного. Машинка для стрижки волос, усов и бороды.» (с. 82).
И дальше шесть страниц в том же ключе назывными предложениями вроде: «Проза — и тишина. Тишина прозы», «Лунное затмение, полусвет, полуоктябрь», «Идиот, настроение агрессивное», — и нечто телеграфное: «Буду не позже 18.00. Ц.» (с. 84).
«Тень несозданных созданий / Колыхается во сне, / Словно лопасти латаний / На эмалевой стене. // Фиолетовые руки / На эмалевой стене / Полусонно чертят звуки / В звонко-звучной тишине. // И прозрачные киоски, / В звонко-звучной тишине, / Вырастают, словно блестки, / При лазоревой луне». Так писал в 1895 году Брюсов. Но Рохлин не ученик тех символистов (да и кто сейчас их ученик!). Он родился в Башкирии (в семье эвакуированных?), но, похоже, что после войны и до самой эмиграции жил в Ленинграде. Мы могли с ним встречаться; не исключено, что даже были соседями. Он упоминает рыбный магазин напротив дома, в котором прошли все мои ленинградские годы. Правда, поначалу улицы назывались не совсем так, как он помнит. Хотя большинство рассказов не датировано, ближе к концу появляется хронология, причем давняя. Сочинял он легко. Одна из самых длинных повестей («О пропаже невинности», с. 415-464), 1974 год, была написана за десять дней. Стиль в ней не такой, как в «Такси до Магадишо», но и там сюжет почти не прощупывается: всё больше «прозрачные киоски».
В 1974 году Рохлину было тридцать два года. Читал он тогда, естественно, то, что читали «все», и его литературный вкус испытал сильное влияние эпохи. Ему хотелось писать, как Вагинов (это он говорит в своей опубликованной автобиографии), и, конечно, он поддался очарованию «Мастера и Маргариты»: недаром же на с. 440 встречается фраза: «Соткался из воздуха», хотя соткавшийся персонаж явился не в кургузом пиджачке, а был увешан «гирляндами стручков душистого гороха, наполненными водой» (с. 440). Кажется, что с тех пор не изменился ни вкус Рохлина, ни стиль.
Может он в тех случаях, когда хочет, писать совершенно по-другому. В этом убеждает страстная новелла, вариация на тему романа Цвейга «Прощай, Мария» (в ней он спутал или сознательно смешал? — Марию Стюарт с кровавой Мэри: с. 73-81), еще одна вариация, теперь уже на тему «Иудейской войны» Фейхтвангера: «Невольная карьера одного римского гражданина», с. 294-99), не слишком оригинальный монолог кота («Такой»: с. 47), эпистолярное наследие любвеобильного пса из Берлина и мудрого кота из Санкт-Петербурга (очень образованные корреспонденты, ныне покойные: «Переписка Бенито де Шарона и Якоба фон Баумгартена, с. 323-63), проникновенный этюд о Диогене (им заканчивается книга, с. 558-67), рассказ о детстве («Когда нам хорошо»: с. 179-89) и то ли рассказ, то ли повесть (как многие длинные рассказы Рохлина) «У стен Малапаги» (название отсылает к давнишнему фильму) — смесь воспоминаний, из которых я и знаю, что мы ходили и ездили по одним и тем же маршрутам, и того, что я выше рискнул назвать абсурдистской прозой (с. 252-66).
Нет сомнения, что манера письма, избранная Рохлиным, не подражание Вагинову, Кафке, Джойсу с Прустом или кому угодно, а результат сознательного выбора. Об этом этюд «Вечеринка в саду» (с. 67-72), который, как мне кажется, обещает больше, чем сумел дать. Рассказывая о писателе, бывшем ЗЭКе, Рохлин говорит:
«И в жизни, и в книгах он пришёл к ясной и весёлой безнадёжности. Его больше не интересовала динамика реальных отношений реальных субъектов. Он мало верил в достаточность и реальность того и другого. Динамика чувств персонажей, — пусть мнимых, — вот что было важно. Они могли быть фантомами, но чувство было действительным. Единственная действительность, которую он признавал, в подлинность которой верил» (с. 60).
Но едва ли кто-нибудь уловит динамику чувств в таком повествовании («Музей», с. 364-83; почти весь рассказ в одном ключе):
«Пошёл не по той, но попал в нужное. Вопросы излишни. И не жалей. Согласен. Не жалею. Протеста нет. Не протестант. Законопослушен и всегда в приватной. Тихий, напуган, перехожу по зелёному.
Тем более решётка — не прутья толщиной в. А так, символ. И указывает на положение. О судьбе не говорбю. Не люблю и портит стиль. Возвышен и ни при чём. Простой, без затей соответствует. Никаких неожиданностей и уверенность в будущем. В силу отсутствия.
Здесь всё обозначено и уход. Не то что забота, но рассчитано и следует распорядком дня и регламентом. Есть и не отнять.
Пенитенциарная человечна и привыкаешь быстро. Не в пример как. Да и время идёт и скоро кончится. Интегрирую себя в новую. Мелочи быта и обживаюсь.
Хожу в гражданском. Сам по себе и, вроде, по собственному. Есть садик. Поливаю цветочки и рыхлю землю.
Удобряю естественным. Скоро и сам превращусь в. Поспособствую росту и круговороту природы. Пригожусь и принесу пользу. На поверхности не удосужился и не вышло. Зато.
Вызывали к. И за хорошее поведение отпуск. Конец недели могу провести в домашней. Отсутствует и хотел отказаться. Подумал и принял. Решит, что лишён человеческих. Но не чужд переживаниям и склонен. Был благодарен и выразил.
Вышел и вспомнил. Свобода расслабляет и теряются очертания. Режим и порядок благотворны. И не мешают. Но решил вкусить. Учитывая, что временно. Возвращение установлено табелем учёта отпускников».
Длинноты у Рохлина хорошо продуманы (Жиганов и Шиманов», сс. 507-18, 1979 г.): «Жиганов и Шиманов вышли из мастерской на свет дня. Было градусов тридцать с небольшим, и они молча окунулись в этот обезлюдевший, погруженный в заиндевелое оцепенение мир, двинувшись друг за другом, нога в ногу по узкой утоптанной тропинке к недальним домам, что ждали своих хозяев на обеденный перерыв. Шиманов как спортсмен, соблюдающий режим и меру в жизни и во всем остающемся от нее, немного пожевал жареного хека, съел омлет из двух яиц и выпил стакан кипяченого молока, чтобы не нарушить баланс своего наилегчайшего в 44 кг веса к грядущему большому соревнованию. А Жиганов, решившись не травмировать на сегодняший день товарища Бурыгина, принял лишь два стакана «Розового», пахнувшего кислой, слегка подгнившей ягодой. Для отвлечения болевых переживаний от головы и желудка и более аккуратного биения пульса везде, где он прощупывается. Совершали они это со вкусом, вдумчиво и в сравнительной молчаливости относительно друг друга. Торопиться им было некуда, ни семья, ни какие-либо еще жители, не полагавшиеся на такую маленькую жилплощадь, которую они занимали, не могли помешать своим вторжением в их медленную пищеварительную деятельность» (с. 509).
Однако, сюжет, как правило, отсутствует, будто манера изложения и есть то, ради чего пишется проза. С точки зрения автора так часто и есть. Однако существует и читатель, которому нужна ловко замаскированная форма, которую он по наивности примет за содержание. На киностудии, описанной Ильфом и Петровым, восхищались фотогеничностью черного козла, но мы-то ждем от козла молока, причем белого. Диогену было уютно в бочке (такова, по крайней мере, легенда), а Рохлину — в той, которую он соорудил из слов. Где бы ни читали люди романы, повести и рассказы, Троя, как говорит Рохлин, всегда в пламени (с. 567). Позволили же ему, полузамурованному в бочке, греться искрами того огня.
Литературный европеец
| Gewicht | 0,500000 kg |
|---|---|
| Größe | 0,000000 × 0,000000 cm |
Rezensionen
Es gibt noch keine Rezensionen.